kartman_erik (cartman_eric) wrote,
kartman_erik
cartman_eric

Categories:

Duty Free. Пьяцца дель Джезу

Оригинал взят у dmitrypastushok в Duty Free. Пьяцца дель Джезу

Пьяцца дель Джезу

Ехали на поезде из Рима в Неаполь и громко материли хохлов.
- Бля, ну, не мудаки?!
- Ну, и рожи, блядь, это пиздец!
- Это ж надо быть такими жлобами!
Риторические вопросы броуновским движением баламутили вагон. Звучные эпитеты предназначались фанатам, с которыми мы вчера саппортили донецкую Шахту на легендарной Курва Норд, северной трибуне римского Стадио Олимпико.
- А те, те, бля, из автобуса...
- Блядь, такие мудаки, пиздец!
- Пацыки, ебта, ы-ы-ы.
Ну, они, в натуре, были жлобами, особенно те, из автобуса, с которыми мы после матча возвращались со стадиона. Я вспомнил пиздюка в адидасовской куртке, увидевшего в окно открытый Макдональдс на площади Реппублика и охреневшего от восторга.
- Пацыки, пацыки! Вы тилькы подывыться! Макдак открытый! Вот это жыр! Пацики, не, вы тилькы подывыться!
Наивысшую степень своего восхищения пиздюк емко выразил словом "охуитительно", уносившим меня куда-то в самое начало девяностых.

Залитая асфальтом коробка, окруженная бетонными пятиэтажками, свора детей в центре, я подхожу к ним, робея, в левой руке зажаты два вкладыша. На эти две сраные жвачки я копил целую неделю.
- Ну, что, играешь? - спрашивает меня Вано из соседнего подъезда.
У него нет одного переднего зуба, и вместо него железная фикса. Это очень круто. Я вытягиваю вперед левую руку и разжимаю кулак. Вано улыбается, остальные становятся вокруг нас, мы садимся на корточки, кладем вкладыши на асфальт, скидываемся на камень-ножницы-бумагу. Вано выигрывает, надроченным движением хлопает по вкладышам и переворачивает сразу все четыре штуки.
- Охуитительно!
Я поднимаюсь, еле сдерживая слезы, отхожу в сторону и, пытаясь сделать это незаметно, съебываю домой. Дома меня ждут кастрюля бульона с вермишелью и записка от мамы – "купи батон".

Мы стартовали в шесть утра с римского вокзала Термини и, если поезд идет по расписанию, в восемь часов уже должны быть в Неаполе.
Вспоминаем вчерашний матч, ржем, обсуждаем хохлов. За окном крошечные итальянские городишки карабкаются по склонам холмов. Иногда лазурным изгибом выныривает море. Еще четыре дня назад я передвигался по Москве короткими перебежками – дом-метро, метро-работа, работа-дом, минус тридцать один и пиздец. А сейчас плюс пятнадцать, и через час я буду в Неаполе.
Я мечтал об этом с детства!

Я рос в компании пиратов, бесстрашно бороздивших просторы океанов, индейцев, которые в боевом раскрасе гоняли по бескрайним прериям, отважных сыщиков, расследующих загадочные преступления. Они жили рядом, в книжном шкафу. Я приходил из школы и до вечера валялся на диване с очередными приключениями капитана Блада. Иногда включал маленький черно-белый телевизор, который, потрескивая и мелькая, показывал заседание съезда партии. Съезды партии мне не нравились, я ни хрена не понимал, о чем говорили эти нудные придурки.
Однажды мне повезло, наверное, в партии были летние каникулы, и по телеку шло кино. Какой-то старый итальянский фильм шестидесятых или семидесятых годов. Это было очень круто, потому что я никогда до этого не смотрел кино. Только съезды партии или чемпионат СССР по футболу. Я отложил книжку и с удивлением уставился в ящик. После того, как прошли вступительные титры, экран погас и через мгновение зажегся черно-белыми красками. Я увидел черно-белый город на берегу черно-белого моря, город приближался, и в кадре оказался черно-белый дом с балконом, на котором вешала белье ослепительно красивая белая женщина с черными волосами. Внизу экрана появилась надпись "Неаполь, Италия". Что было в фильме дальше, я не помню. Детство запоминается какими-то отдельными вспышками. Я только знаю, что с того момента я мечтал об этом таинственном, нереальном, волшебном Неаполе, который сам собой противопоставился всему дерьму, что окружало меня каждый день с утра до вечера. Гребаная асфальтовая коробка, гребаная конура в заводской общаге, где ютились мои предки, гребаные съезды партии, гребаный голод. Насколько все это было мерзко и реально, настолько желаема и недостижима была картинка из фильма, с силой впечатавшаяся в мой детский мозг. "Я вырасту и уеду в Неаполь", - обещал я себе.
И вот я вырос.
И я еду в Неаполь.
Я смотрел в окно, чуваки дремали, оставалось ехать около получаса.

Мои товарищи остались досыпать в отеле, а я шел к набережной, чтобы распить бутылку вина, глядя на Везувий. Неаполь суматошно просыпался вокруг. По тощим улочкам, где дома, казалось, вот-вот прилипнут друг к другу, лихо сновали мопеды, люди роились за стойками кофеен, женщины с черными волосами развешивали белье, бойкие крикливые старики, пряча головы в кепки, ругали кого-то, обильно сплевывая на тротуар. Пахло весной и морепродуктами, улицы утопали в мусоре и автомобильных гудках, стены домов рябили политическими лозунгами и граффити. Неаполь просыпался, ругаясь и воняя. Если утренний Рим – это старец с высоко поднятой головой и горделивым взглядом, степенно заказывающий эспрессо, а Милан – спешащий на работу денди с газетой в одной руке и кожаным портфелем в другой, то Неаполь, без сомнения, грязная шлюха, просыпающаяся в чужой постели, собирающая свою разбросанную по полу одежду. Она ругается, плохо пахнет, а ее зубы черны от табака и кофе.
С набережной, гудя, отправлялся катер на Капри, увозя с собой горстку фотографирующих все подряд азиатских туристов. Я сидел у моря и смотрел вперед, Везувий загораживал горизонт. В животе плескалось дешевое вино, которое я купил в магазине неподалеку. Хотелось есть. Паром уменьшался в точку, гудок сливался с криками чаек.

Город, где я родился, прятался в лесах на границе России и Белоруссии и являл собой типичный вариант захолустного районного центра, каких сотни по всей стране, состоящий из вокзала, площади Ленина и градообразующего предприятия. Нищета, пьянство и безнадежность, приправленные бандитскими разборками и сливающей всем и вся футбольной командой, стоящей на вылет в третьей лиге. Стандартный российский коктейль начала девяностых.
Чтобы не платить за билеты, мы с пацанами лазили на стадион за два часа до матча, рискуя оставить яйца на трехметровом чугунном заборе. Мы сидели на пустой трибуне, подставляя бледные плечи летнему солнцу, курили по затяжке сигарету Союз-Аполлона и хлебали из баклажки дерьмовое белорусское пиво. Эти два часа были лучше самой игры, которая обычно заканчивалась с крупным счетом не в нашу пользу. Со стадиона мы сваливали за пять минут до конца, чтобы успеть без очереди купить пива в розлив. Пережарившись на солнце, с красными лицами, мы врывались в пивную, покупали по кружке Лидского оригинального, пена стекала по заляпанному стеклу...

Я зашел в кафе и сел за единственный свободный столик. За остальными обедали рабочие из порта. Взгляд исподлобья, медленно перекатывающиеся желваки на скулах, перед каждым тарелка пасты и бутылка вина. Я не стал выебываться и заказал пасту и бутылку самого дешевого белого вина. Все молча жевали и смотрели новости. Показывали беспорядки в Ливии.
- Эй, парни, где тут у вас стадион? - обратился я к рабочим, ко всем сразу.
Они медленно поворачивали головы в мою сторону, не отрывая глаз от висевшего под потолком мелкого телевизора. Как зомби, мать их.
- Ну, в смысле, здесь в городе, в Неаполе.
Уже половина рабочих смотрела на меня, но остальные все еще оставалась в Ливии. На вопрос о стадионе отвечать никто не торопился.
- Блядь, - вырвалось у меня по-русски, - сегодня вечером футбол, Наполи - Вильярреал, как проехать к стадиону?
Слова "Наполи" и "Вильярреал" сломали невидимый барьер, как будто кто-то нажал на кнопку и включил это сборище роботов обратно в сеть, дезактивировав их спящий режим.
Они заголосили все одновременно, на смеси английского и итальянского наперебой объясняя, как попасть на стадион, рассказывая, сколько голов уже забил Эдинсон Кавани, прикидывая шансы Вильярреала и вспоминая Марадону.
- А ты сам откуда?
- Из Испании?
- За Вильярреал?
Рабочие бомбардировали меня вопросами. Наплевав на работу, к нам присоединились официант и повар, выбежавший из кухни в заляпанном фартуке и с белыми, в муке, руками.
- Да не, - я пытался противостоять нарастающему, как снежный ком, футбольному хаосу местных тиффози, - я из России, из Москвы.
- Ааа, руссо? А здесь что делаешь?
- Приехал на футбол. Мне нравится Наполи, - соврал я. На самом деле мне было похуй, что на Наполи, что на Вильярреал. Я просто люблю футбол. Но хотелось сказать что-то приятное этим доброжелательным парням, до безумия фанатевшим за свою команду. - Кавани - крутой. Мне нравится Кавани.
Рабочие заулыбались. Кто-то приобнял меня, кто-то всучил клочок бумаги с накарябанной на нем схемой проезда к стадиону, повар с силой хлопнул в ладоши, образовав вокруг себя мучное облачко, и прокричал "Наполи", и дальше что-то на итальянском, скорее всего, "Наполи - чемпион". И все закричали одновременно, и начали пить вино. И я тоже что-то кричал, и пил вино.

- Пошли вечером фанатов пиздить? - говорит мне Вано, сверкая железной фиксой.
Мне пятнадцать лет, я учусь в девятом классе. До этого дня я ни разу никого не пиздил, если не считать того случая, когда мы вдесятером отпинали во дворе какого-то бухого мудака, который мешал нам играть в футбол. Я там ударил ногой всего один раз, да и то по касательной. Во всех остальных случаях били меня.
- В смысле пиздить? Каких фанатов?
Я непонимающе смотрю на Вано и думаю, как бы сделать так, чтобы он от меня отъебался. Как назло, ничего не приходит в голову.
- Ну, пиздить, еба. На, гля.
Он широко улыбается, напоминая чувака по кличке "Челюсти" из фильмов про Джеймса Бонда, и протягивает мне свой ремень.
- Зырь, какую я напайку заебашил, враз бошку прошибет.
Этот диалог уже реально напрягает меня. Я не хочу пиздить никаких фанатов, не хочу зырить на Ванин армейский ремень, который он подрезал хрен знает где, не хочу слушать, как он собирается прошибать бошки таких же тупых ослов, как и он. Я просто вышел во двор попинать мяч на гребаной асфальтовой коробке.
Чтобы не злить Вано, я верчу в руках его уродливый ремень, пряжка и правда тяжелая.
- А что за фанаты?
- С Брянска. Гандоны, блядь.
Я начинаю понимать, о чем говорит Вано. Сегодня наша команда играет с Брянским Динамо, а фанаты, которых он так упорно желает отпиздить, это пять-десять отморозков, грызущих семечки на углу Южной Трибуны и изредка орущих какую-то хуйню в поддержку своей команды.
Отечественный саппорт тогда был в самом зачаточном состоянии и очень веселил традиционных болельщиков, приходящих на стадион после заводской смены. Работяги заполняли почти всю Северную трибуну, смотрели футбол, попивая водку, закусывая черным хлебом с салом и луком и потешаясь над фанатами обеих команд.
Мне кажется, что я уже достаточно поучаствовал в диалоге с Ваней, и нужно как-то соскакивать с темы.
- Вано, я это, - я судорожно пытаюсь придумать отмазку, но ничего не выходит, - короче, я это, я не могу сегодня.
Вано мечтательно поглаживает свой ремень и смотрит куда-то сквозь меня.
- А, ну, ладно. Ну, давай тогда, еба.

Мы, как поплавки в бело-голубом море фанатов Наполи, на нейтральных цветах спешили к стадиону. До матча оставалось десять минут, а билетов у нас еще не было. Площадь перед Стадио Сан-Паоло походила на громадный муравейник. Болельщики бежали в разные стороны и что-то кричали, продавцы атрибутики размахивали шарфами и тоже что-то кричали. Слова диктора и рев трибун, несшиеся со стадиона, смешивались с воем полицейских сирен.
- Слышь, не подскажешь, где тут кассы? - спросили мы у чувака, попытавшегося впарить нам шарф Наполи за десять евро.
Он децл подумал, потом неопределенно махнул рукой.
- Там!
Его ответ нисколько не приблизил нас к покупке билетов, потому что "там" было много всего, и кассы на фоне этого всего явно не выделялись. На стадионе раздался вопль болельщиков, команды выходили на поле.
- Поздно. Кассы закрыты. Купите лучше шарф.
Это был дерьмовый вариант развития событий. Не очень-то хотелось иметь дело с перекупщиками, которые, скорее всего, не говорят по-английски и, при желании, запросто смогут нас наебать.
- Какой шарф, где купить билеты, если кассы закрыты?
Поняв, наконец, что шарф нам не нужен, чувак гораздо более акцентировано показал на табачную лавку через улицу.
- Там! Табакки!
Конечно, где же еще! Могли бы и сами догадаться. Если в Неаполе что-то нужно, и ты не можешь этого найти, то смело иди в Табакки. Шлюхи, бухло, наркотики, волыны, билеты на футбол – все там.
- Три билета за ворота, - громко объявили мы, перешагнув порог табачного магазинчика.
- Триста евро, - продавец равнодушно окинул нас взглядом и продолжил читать газету.
Это был реальный перебор. За такие деньги я не пошел бы на стадион, даже если бы мне за это заплатили пятьдесят евро.
- Эээ, дорого. Давай три за сто.
- Ладно, как скажете, - мужик отложил газету и достал билеты.
Подозрительно быстро он согласился, но выбора у нас не было.

Мы возвращались в Неаполь в пустом вагоне метро.
- Блядь, я же говорил, что не надо покупать билеты с рук.
- Нихуя ты не говорил.
- Говорил. Ты, блядь, нихуя не слушал.
- Все я слушал. Нихуя ты не говорил.
- Заебал. Говорил.
- Поехали в бар какой-нибудь посмотрим.
- Надеюсь, Наполи проебет.
- Конечно, проебет. Вильярреал – пиздатая команда.
- И Кавани – мудак.
- Да он вообще мертвый.
- Спартак бы их ебнул.
- Да их бы даже подольский Витязь ебнул.

Казалось, город вымер, ветер гонял мусор по пустым улицам. Те, кто не попал на стадион, жались по барам и пиццериям, таксисты прильнули к радиоприемникам. Мы наугад ныряли из одного темного переулка в другой, упираясь плечами в стены домов, головами задевая бельевые веревки. Было что-то сказочное в таком безлюдном Неаполе с его старыми зданиями, подсвеченными редкими фонарями, с тенями, плясавшими на мостовых, с неясными силуэтами, мелькавшими в окнах. Город явил свое другое лицо. Устав от дневной суеты, шлюха скинула запачканную робу и переоделась в бывшее некогда модным потрепанное вечернее платье, закурила тонкую сигарету и откупорила пыльную от времени бутылку вина.

- Ээ, слышь, иди сюда, - я оборачиваюсь на непонятный звук, похожий на робкий пердеж, и вижу бухого Вано, сидящего на скамейке и пытающегося свистнусть, сунув два пальца в рот. В одной руке у него бутылка отравы, в другой покусанная буханка черного.
Подхожу, спрашиваю, что случилось.
- Да ничо, бля, - он сплевывает под ноги, - в армию забрали.
- Кого? Тебя?
- Ну, да, еба. Пошли того, отметим.
Он выглядит подавленным и внезапно повзрослевшим.
Мы идем в овраг за домом, Вано достает из кармана мутный граненый стакан и наливает до половины.
- Отраву где купил? У Сашиной матушки?
- Пей, еба, не ослепнешь.
Я делаю маленький глоток и кусаю хлеб. Он теплый с твердой горькой коркой, мякоть липнет к зубам. Я даже зажмуриваюсь от удовольствия. Вано выпивает, принюхивается к буханке и не откусывает.
- Курить есть?
Я протягиваю ему Приму и закуриваю сам. Осторожно, подворачивая губы, чтобы не заслюнявить кончик.
- Вано, а ты ссышь в армию идти?
- Ммм, не, - мычит он в ответ, - чего ссать-то еба?
- Ну, не знаю там, пиздить же будут.
- Да, похуй.
Мы полупьяные валяемся в высокой траве на склоне оврага, внизу журчит канализационный сток. Солнце неохотно сползает вниз, цепляется за крыши пятиэтажек, лопается и растекается густой оранжевой массой. Пахнет сиренью и заканчивающимся детством.
- На, слышь, - Вано вытаскивает свой ремень с легендарной напайкой и протягивает мне, - держи на память.
И я как-то с пугающей четкостью понимаю, что вижу его в последний раз, и мне становится грустно.
Прихожу домой под вечер, незаметно прокрадываюсь в комнату и, не включая свет, приземляюсь на кровать. Меня вертолетит. Кровать взмывает вверх и, покачиваясь, летит над бетонными трущобами района. Я заглядываю в окна домов и вижу людей, которые зубами тянут лямку с надписью "хуевая жизнь". Они все поднимают головы и смотрят на меня своими потухшими глазами. Я машу руками и кричу что-то типа - "Эй, чуваки, все еще можно исправить", но они отворачиваются и врубают телевизор.
Я злюсь и швыряю Ванин ремень в мусорное ведро.
Меня рвет на пол, и становится легче.

Футбол закончился, и город оживился. Вильярреал отстоял нулевую ничью, в воздухе витало плохо скрываемое разочарование вперемешку с надеждой на ответный матч. Мы устало передвигались в паутине улиц, пока, наконец, не набрели на площадь перед Неапольским университетом, где шумно тусовались человек двести местной молодежи. Площадь представляла собой квадрат, со всех сторон окруженный высокими старыми зданиями, в одном из которых работала точка с алкоголем.
Мы сидели на пыльном камне мостовой и набухивались самым дешевым пивасом. Время шло, народу становилось все больше и больше. Мы набухивались. Откуда-то возникла телка, торгующая горячими каштанами. Мы хотели вырубить каштаны, но тогда бы нам не хватило денег на такси до гостиницы. Как идти пешком, мы не знали. В итоге все равно вырубили каштаны, а потом еще по паре пива. Потом было уже совсем темно, и народу стало еще больше. Потом мы вырубили еще по пивасу и пошли домой. Запутались и раза три или четыре проходили мимо одного и того же бара. Пришлось зайти. Мы снова хотели вырубить пива, но денег уже не осталось, и нельзя было платить картой. Зато нам сказали, что в соседнем доме есть банкомат, и мы пошли и сняли последнюю сотню. На деньги было уже наплевать, потому что утром мы уезжали обратно в Рим, а оттуда сразу в аэропорт.
А до гостиницы мы потом дошли пешком минут за десять.
Там было близко.

ОГЛАВЛЕНИЕ



Subscribe

  • (no subject)

    - Может быть наконец выйдем из дома и посмотрим, как похорошел Амстердам при новом короле Вильгельме? - взмолилась на третий день беспрерывного…

  • Как я провел лето.

    Итак, продолжу. Если Вы думаете, что в Германии без рецепта нельзя купить сильные лекарства - Вы заблуждаетесь. То есть, действительно, нельзя. Но…

  • Как я провел лето

    Майские праздники этого года удались на славу и сделали большую часть года незабываемой! Началось все с того, что я решил заняться огородничеством,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments